https://www.dushevoi.ru/brands/Duravit/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Искуство вообще и литература в частности тем и
замечательно, тем и отличаются от жизни, что всегда бежит
повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и
тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех оказаться душою
общества. В искусстве подобная форма поведения именуется
"клише". Искусство есть орудие безоткатное и развитие его
определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и
логикой самого материала, предыдущей историей средств,
требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно
новое эстетическое решение. Обладающее собственной
генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не
синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и
способом его существования является создание всякий раз
новой эстетической реальности. Вот почему оно часто
оказывается "впереди прогресса", впереди истории, основным
инструментом которой является - не уточнить ли нам Маркса -
именно клише.
На сегодняшний день чрезвычайно распространено
утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен
пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком
толпы. При всей своей кажущейся демократичности и и
осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение
это вздорно и представляет собой попытку подчинить
искусство, в данном случае литературу, истории. Только если
мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем
развитии, литературе следует говорить на языке народа. В
противном случае народу следует говорить на языке
литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет
для человека реальность этическую. Ибо эстетика - мать
этики; понятие "хорошо" и "плохо" - понятия прежде всего
эстетические, предваряющие понятия "добра" и "зла". В этике
не "все позволено" потому, что в эстетике не "все
позволено", потому что количество цветов в спектре
ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий
незнакомого или наоборот, тянущийся к нему, отвергает его
или тянется к нему, инстинктивно совершает выбор
эстетический, а не нравственный.
Эстетический выбор - индивидуален, и эстетическое
переживание - всегда переживание частное. Всякая новая
эстетическая реальность делает человека, ее переживаюшего
лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою
форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже
сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы
формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в
частности литературным, менее восприимчив к повторам и
заклинаниям, свойственным любой форме политической
демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не
является гарантией шедевра, сколько в том, что зло,
особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче
эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем
четче его царственный выбор, тем он свободнее - хотя,
возможно, и не счастливее.
Именно в этом прикладном, а не платоническом смысле
следует понимать замечание Достоевского, что "красота
спасет мир" или высказывание Мэтью Арнольда, что "нас
спасет поэзия". Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но
отдельного человека спасти можно. Эстетическое чутье в
человеке развивается весьма стремительно, ибо даже
полностью не отдавая себе отчет в том, чем он является и
что ему на самом деле необходимо, человек, как правило,
инстинктивно знает, что ему не нравится и что его не
устраивает. В антропологическом смысле, повторяю, человек
является существом эстетическим прежде, чем этическим.
Искусство поэтому, в частности литература - не побочный
продукт видового развития, а наоборот. Если тем, что
отличает нас от прочих представителей животного царства,
является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи
высшей формой словестности, представляет собою, грубо
говоря, нашу видовую цель.
Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и
композиции, тем не менее, подразделение людей на
интеллигенцию и всех остальных представляется мне
неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это
подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если
для существования социального неравенства еще мыслимы
какие-то чисто физические, материальные обоснования, для
неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем, в чем,
а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы.
Речь идет не об образовании, а об образовании речи,
малейшая приближенность которой чревата вторжением в жизнь
человека ложного выбора. Сушествование литературы
подразумевает существование на уровне литературы - и не
только нравственно, но и лексически. Если музыкальное
произведение еще оставляет человеку возможность выбора
между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя,
произведение литературы - искусства, по выражению Монтале,
безнадежно семантического - обрекает его на роль только
исполнителя.
В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало
бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется,
что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной
с ним все возрастающей атомизацией общества, т. е. со все
возрастающей изоляцией индивидуума, становится все более
неизбежной. Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой
человек моего возраста, но, мне кажется, что в качестве
собеседника книга более надежна, чем приятель или
возлюбленная. Роман или стихотворение - не монолог, но
разговор писателя с читателем - разговор, повторяю, крайне
частный, исключающий всех остальных, если угодно - обоюдно
мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен
читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того,
великий он писатель или нет. Равенство это - равенство
сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде
памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати
или некстати, определяет поведение индивидуума. Именно это
я имею в виду, говоря о роли исполнителя, тем более
естественной, что роман или стихотворение есть продукт
взаимного одиночества писателя и читателя.
В истории нашего вида, в истории "сапиенса", книга -
феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению
колеса. Возникшая для того, чтоб дать нам представление не
столько о наших истоках, сколько о том, на что "сапиенс"
этот способен, книга является средством перемещения в
пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы.
Перемещение это, в свою очередь, как всякое перемещение,
оборачивается бегством от общего знаменателя, от попытки
навязать знаменателя этого черту, не поднимавшуюся ранее
выше пояса, нашему сердцу, нашему сознанию, нашему
воображению. Бегство это - бегство в сторону необщего
выражения лица, в сторону числителя, в сторону личности, в
сторону частности. По чьему бы образу и подобию мы не были
созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме
очерченного искусством, у человека нет.
1 2 3 4
 Москва сантехника 

 Ibero Elevation Grey