https://www.dushevoi.ru/products/chugunnye-vanny/180x80/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Человек надувает резиновую лодку, переплывает озеро, идёт через пляж. Поднявшись по лестнице, проходит на огород Надежды Гавриловны, приближается к дому. Из открытого окна долетают звуки, которые заставляют его яростно вслушиваться, отчего на лице выступает испарина. Он бесшумно взбирается на веранду, сжимает нож. Когда Нинель уходит из комнаты вглубь дома, тип притрагивается к двери, она не заперта... Славик упал без вскрика. Убийца удаляется прежним путём, кругом невозмутимо темно.
Однажды мне приснился такой сон, и я поднялся раздражённым: подсознание выдавало меня — я не перерос увлечения плохими детективами. Но, как тому и следует быть, чем отдалённее становилось то лето, тем слабее волновало меня связанное с ним. Проходили годы, отнюдь для меня не безоблачные, свои неизгладимые впечатления оставила армейская служба. Демобилизовавшись, я осел в областном центре, стал студентом строительного института и был на практике, когда злоключение вывернуло меня наизнанку, дабы напомнить о власти звёзд и уколоть лучами воскрешённого света.
16
Мы помогали возводить посёлок городского типа, жили в палатках, и раз под утро позыв к рвоте понудил меня выбраться наружу. Мне становилось хуже и хуже, разболелась голова. Когда настал день, прораб пригляделся к моему лицу, и меня увезли в районную больницу, где был поставлен диагноз: болезнь Боткина. Изводимому тошнотой, мне невольно вспоминался Ад, удручённый ролью инфекций в нашей жизни.
Будто вызванная его образом, вскоре явилась ещё одна фигура, но уже не в виде воспоминания. Я услышал моё имя, лёжа на кровати ничком, не без труда приподнял и повернул голову. У койки сидел на табуретке Филёный в заношенной до прорех больничной пижаме; измождённый, он смахивал на покойника с заострившимся жёлтым лицом.
— Тут сказали — студента привезли. Гляжу, а это ты, — сообщил, заморённо улыбнувшись. — Подождал, когда тебе немного получше будет. Тебе получше?
— Получше.
— Значит, учишься... на инженера?
Я подтвердил. Он опять улыбнулся:
— А я находился в долгосрочном отпуске. После санатория дали мне место в общежитии здесь в райцентре, попросили поучаствовать в дорожном строительстве... Как видишь, желтуху подцепил.
Стало понятно: отбыв срок в зоне, он должен был ещё определённое время отработать под приглядом как условно освобождённый. Беседу прервала вошедшая медсестра, турнув Генку на место. Между его койкой и моей стояли кровати, разговаривать мы не могли, но я и сам из-за полного бессилия предпочёл бы помолчать. Однако мозг отдыхать не собирался, память горячечно озарилась — моим воображением завладела Нинель.
После того лета я пережил не одно увлечение, и каждый раз, вспоминая первую любовь, ел себя поедом. Учащийся техникума говорит: «Выходи за меня...» На самом-то деле я хотел, отвлёкшись от конкретики быта, сказать, что никто так не желал и не пожелает повести её в загс, как я. Наверно, она поняла меня, но всё равно я оказался перед нею тем, кем был: сосунком, который, может быть, и верит, будто не мыслит без неё жизни, но она-то знает, чего ему хочется прежде всего. Лишь её душевность не дала ей счесть мои слова пошлостью. «Он такой непосредственный...»
Ни разу потом я не поспешил с предложением руки и сердца, насмотревшись на людей, которые, при их благополучной семейной жизни, ели жаркое только по праздникам. Меня вдохновляли иные примеры, неотделимые от таких примет, как личный шофёр и дача с сауной. Мне подошла формула «Сначала условия, затем — женитьба», и, сближаясь с девушкой, я отдавал себе отчёт, что расстанусь с ней, как хорошо ни будь нам в постели.
Болезнь обострила во мне чувствительность, и встреча с Генкой подействовала на меня так, как на объятого тревогой действует тихий удар по чему-то невероятно звонкому. По мне прошёл ток волнения, казалось, того самого, какое захлестнуло меня, когда я хотел помочь Нинель, наступившей на осколок бутылки. Лихорадочная властность представления отвечала моей тоске по реальности, в которой я притрагивался к стопе Нинель, узкой, с высоким подъёмом, разглядывал порез под мизинцем. Нинель, терпеливо сносящая это, указывала глазами на плакучую иву, мне слышалось: «Можно листочек?» Я видел её на веранде моющей голову, когда не тронутое загаром тело сияло нежно-матовым лоском. Меня осаждали другие эпизоды с нею на первом плане. Последним воспоминанием было: она, ошеломлённо-виноватая, у дома Надежды Гавриловны, перед тем как должна подъехать следственная бригада...
Я старался не открывать глаз, чтобы видеть Нинель отчётливее, и до чего же некстати пришла медсестра с лекарствами, потом няня с ужином и снова медсестра. У меня высокая температура, мне плохо, и я хочу единственного: чтобы никто не трогал меня. Наконец-то наползла ночь. Койки в палате стоят тесно, её наполняет беспокойное дыхание больных. Кто-то всхрапывает, кто-то постанывает. Фортка распахнута, но воздух всё равно тяжек, запах антисептиков перебивается пованиванием мочи. Навязчиво представляется находящаяся где-то рядом душегубка, про которую мне наплела Нинель. Там стоит кровать — не застланная, как эта, на которой я лежу, а с голой сеткой, трубка спинки не крашена, а покрыта никелем. А сама больница отличается чем-то от той, из рассказа? Когда меня привезли, я мало что увидел. Зато теперь я гляжу на больницу как бы с высоты птичьего полёта, она освещена луной, двор позади здания обнесён глухим забором, забор проходит по самому краю оврага. Четверо в белых халатах неторопливо несут через двор мешок с телом...
Она была болезненно возбуждена, живописуя это, а прежде сказала с тем выражением, с каким вам вынужденно говорят что-то очень неприятное: «Не для тебя я, цыплёночек». От воспоминания мне паршиво-паршиво, впору оказаться в душегубке, где вас обдают то горячей водой, то холодной, подхватывают и кладут на кровать, к которой подведён электрический ток. Я вытягиваюсь на ней, слух улавливает лёгкие шаги, входит Нинель — совершенно нагая, в резиновых шлёпанцах. Её стройное белокожее гладкое тело близко-близко от меня, она кокетливо играет бровями, протягивает руку к моей щеке, я жду — она скажет: «Ямочки у тебя на щеках — прелесть!» Но лицо у неё меняется, она произносит с мягкой грустью: «Твой листок очень помог, спасибо».
17
День в самом его начале особенно уныл. Я проглотил через силу порцию манной каши, руки дрожат, и мне стоит усилий не расплескать чай из стакана. К моей кровати подсел Генка, желтолицый, с жёлтыми белками глаз. Знаю: сейчас и я точно такой же, только, должно быть, ещё измождённее.
Мы вспомнили знакомых. Я ездил домой не так давно, на Первое Мая, и теперь сообщил Генке: Ад стал специалистом по ремонту телевизоров, ходит на работу в лакированных туфлях. Альбертыч всё такой же юморист, и всякий раз, когда я бываю дома, у него кто-нибудь гостит. Филёный, до того улыбавшийся, опустил глаза. Пасмурный, проговорил степенно-горестно:
— А у меня мать умерла от рака.
Я слышал об этом ещё года два назад. Мы стали припоминать других умерших от той же болезни, находя подтверждение ходившему в народе: число заболеваний раком и белокровием стремительно растёт в нашей местности. Причина — загрязнение среды, радиация... Филёному, я чувствую, хочется поговорить и о другом, но не в битком набитой палате.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
 https://sdvk.ru/Sanfayans/Unitazi/nedorogie/ 

 плитка витра