https://www.dushevoi.ru/products/tumby-s-rakovinoy/95/ 

 

.. И. А. БУНИН. Окаянные дни
Постепенно возникло, а потом укрепилось в моем сознании имя фотографа - Кирилла Александровича Буренина. Впрочем, в московском обиходе употреблялась форма - Кирилл Буренин, а то и просто Кирюша. Получилось так, что долгое время все уже знали о нем, о его оригинальных, высокохудожественных, но будто бы очень спорных работах, о выставке его работ с участием конной милиции (такой она получила успех), а я все еще ничего не слышал о восходящей звезде, и само сочетание слов "Кирилл Буренин" было для меня незнакомо. Но вот во время обеда в Доме литераторов сотрапезник, один поэт, помоложе меня десятью годами, то есть в то время еще молодой поэт, как бы невзначай обронил: - С тобой очень хотел бы познакомиться Кирилл Буренин. Я никак не мог отозваться на эту фразу, потому что никакого Кирилла Буренина не знал. - Известнейший фотограф, - пояснил поэт. - Да ты что, с луны, что ли, свалился? - Как видно, с луны. - Ну, все равно. Он хотел бы с тобой познакомиться. У него прекрасная студия, где он снимает. Хочет сделать и твой художественный портрет. Увековечит. Не пренебрегай. И кроме всего - интересный человек. Все знает. Просветляет мозги. Гигант. Этот первый разговор тем и кончился. Я не возражал, конечно, но, с другой стороны, мы и не помчались немедленно в студию фотографахудожника, куда-то на проспект Мира, а спокойно допили и доели все, что было у нас тогда на столе. Через неделю - другую в том же Доме литераторов, когда я сидел совсем в другой компании, молодой поэт подошел ко мне сзади и задышал над ухом: - Кирюша здесь. Может, подойдешь к нам на пять минут, к нашему столу? - Какой Кирюша? - Кирилл Буренин, фотограф. Разве не помнишь, я тебе говорил... - А... сейчас подойду. Они сидели втроем, поэт и молодые мужчина с женщиной. Мужчина, русый (но нельзя сказать, что блондин) и голубоглазый, был одет в светлый клетчатый, несколько бросающийся в глаза костюм, а вместо галстука шарфик на французский манер. Когда я подсел к ним и мы друг другу представились, он остановил на мне свой синий и пронзительный взгляд, словно затеял сеанс гипноза. Либо что-то хотел прочитать в моей душе, либо что-то привнести в мою душу. Я объяснил этот взгляд тем, что он как-никак художник и, следовательно, изучает меня как объект будущего портрета. Женщина, сидящая с ним, Лиза, Елизавета Сергеевна, была тоже синеглазая, но, однако, темноволосая. Русь белая и Русь темная - вспомнилось мне разделение Бунина. Русь белая - Ольга Ларина, Шаляпин, Есенин. Русь черная - Татьяна Ларина, Наташа Ростова, тот же Бунин. Бунин, будто бы, не любил белой, соломенной Руси, широколицей и добродушной, а любил Русь темную, сухощавую, нестеровскую, раскольничью, самосожженческую, огнеглазую. Пушкинский Руслан и боярыня Морозова... Помнится, в первые минуты Лиза и напомнила мне больше всего эту нашу средневековую воительницу. Не знаю, насколько был бы похож сам Кирилл на Руслана, если представить его с русой бородой... Нет, не был бы похож. Странный какой-то тип лица. Словно есть в нем что-то и не совсем русское. Немецкое, что ли? Он ведь, как успел рассказать мне поэт, ленинградец, петербуржец, с какими-то древними дворянскими предками (как и Лиза тоже), чуть ли не потомок Брюллова (по боковым, конечно, троюродным линиям), а она, Лиза, чуть ли не племянница Рахманинова, впрочем, тоже четвероюродная. Это все поэт нашептал мне в первый раз, да я не придал значения и все забыл. Теперь же, когда я получил возможность вглядеться в их лица, вспомнились поэтовы слова. И действительно, что-то породистое, утонченное забрезжило сквозь обыкновенные как будто черты, либо такова уж сила внушения. - Очень рад, много слышал. Читал. Нет слов. Единственный русский писатель... - зачастил мой новый знакомый. - Ну... Так уж... Это ни к чему, право... - Единственный русский писатель. Лиза, скажи! Лиза подхватила без всякой подготовки и всякого перехода: - Да, мы считаем, что это так. В то время, когда все пишут о газопроводчиках и комбайнерах, вы единственный поднимаете голос в защиту русских церквей, русской природы, старинных парков, вообще всего русского. Березки еще не Россия. Березки растут и в Польше, и в Финляндии, и в Германии. Русский дух - вот что важно. А он есть в ваших книгах. То место во "Владимирских проселках", где простая крестьянка, русская женщина, рассказывает о варварском разрушении сельской колокольни, когда она говорит, что теперь небо над селом стало ниже, мы не променяем на сто романов о газопроводчиках. Кирилл смотрел на свою жену одобрительно, а мне пояснил: - Мой министр пропаганды. Мой Геббельс. Я подивился шутке, которая, впрочем, прозвучала в устах Кирилла как-то легко и естественно. - Так что вот, Владимир Алексеевич, просим прийти к нам в мастерскую, будем делать портрет. Может быть, выедем на природу. Может быть, поедем во Владимир к Покрову-на-Нерли, сфотографируем вас на фоне этой церкви. У вас есть машина? - Машина есть. - Обменяемся телефонами... Теперь надо сказать несколько слов, что же я представлял собой - по своим взглядам, по своему общественному поведению - к моменту этой встречи, перевернувшей, в конечном счете, все мои взгляды и все мое поведение. В романе, который я в свое время затеял ("Смех за левым плечом"), я постепенно и последовательно подошел бы к этому месту биографии своего лирического героя, и все было бы понятно само собой. Но обстоятельства торопят меня. По всей вероятности, мне удастся закончить только первую часть романа, доведя своего героя до семилетнего возраста. Значит, перекидываясь сразу в конец (Бог с ним, с остальным романом, но эти события я описать должен), мне придется несколькими фразами восполнить отсутствие многих и многих глав. Не для того, чтобы обозначить канву событий и всю эволюцию героя, ради которой и задуман роман, но для того, чтобы дать понятие о том, каков я был к началу описываемых событий, то есть к моменту встречи с Кириллом Бурениным. Без этого было бы непонятно, между прочим, и его настойчивое стремление познакомиться со мной, подсылание молодого поэта как посредника да и все, что произошло дальше. Самая короткая характеристика: член ВЛКСМ с 1939 года, член КПСС с 1952 года, член Союза советских писателей с 1954 года, член редколлегии "Литературной газеты", заместитель председателя Московской писательской организации, член Комитета по присуждению Ленинских премий. Примерно к этому же времени относится одно курьезное происшествие. Еще будучи разъездным очеркистом "Огонька", я написал "Владимирские проселки", после которых сразу почувствовал себя, что называется, невестой на выданье. Со всех сторон стали поступать самые заманчивые предложения. Кривицкий, например, привез меня на дачу к Константину Михайловичу Симонову, и там под рябиновую домашнюю настойку они целый вечер буквально уламывали меня идти к ним в "Новый мир" (Симонов - главный редактор, Кривицкий - его заместитель) членом редколлегии, заведовать прозой "Нового мира". Кто хоть немного знает этих людей, их мертвую хватку, тот поймет, какого труда мне стоило удержаться от соблазна. Должен сказать, что, отказываясь, я не руководствовался почти никакими соображениями нашей внутрисоюзписательской литературной политики, а исключительно тем, что "мне некогда будет писать". Ведь коэффициент прочитанных и вышедших в журнале вещей - шесть к одному.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107
 смесители для гигиенического душа настенного монтажа 

 realonda patchwork