раковина угловая 40х40 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

У меня не нашлось ни крейцера. А похороны по третьему разряду все-таки не нищенские похороны. Нищенские похороны – это позор. Это бы разбило мне сердце. Когда Вольфганг скончался, у меня помутился разум, его хоронили, а я лежала и молила, чтобы господь прибрал и меня.
– А отчего так мало было провожающих? – осторожно спросила Дебора.
– Люди боялись, как бы им не пришлось за что-нибудь платить.
– А потом?
– Потом… Разве я могла пойти туда потом? Это означало бы, что я примирилась с его смертью.
– Но разве не следовало поставить крест?
– Где?
– Где-нибудь на кладбище.
– Я надеялась, что об этом позаботится приход или священник.
– Ну, а если никто не позаботился, разве не стоило поставить крест, пусть даже много лет спустя?
Констанца в возбуждении ходила взад-вперед по гостиной.
– Значит, мне следовало пойти на кладбище через год? А, может, через два? А где могила Вольфганга? Где? Где она? Может, вон там? – она указала на шкаф, где хранились реликвии. – Там лежит прядь его волос. Это все, что от него осталось. Как могла я поставить крест неизвестно где? Как могла я преклонить колена и молиться, если не знала, где молиться? Мне хотелось, чтобы он услыхал мой голос, знал, что я рядом. Но разве узнаешь, где он? И никто, никто этого не знает! – Она разрыдалась.
– Простите, – прошептала Дебора.
– А мне непонятно одно: отчего никто не проводил его до кладбища? – спросил Джэсон.
– У всех были свои дела. Все были заняты только собой. – Констанцу тронула взволнованность Джэсона. И она с жаром прибавила:
– Я всегда надеялась, что мы с Вольфгангом вместе проживем жизнь. Вместе состаримся. Когда я осенью уезжала в Баден, он был совершенно здоров. Иначе я бы не уехала. У нас было столько планов. Останься он жив, все пошло бы иначе. «Волшебная флейта» принесла ему первый большой успех. Все оперные композиторы завидовали ему.
– Значит, до того рокового приступа он был здоров?
– Совершенно здоров.
– А не мучило ли его в последние месяцы жизни предчувствие беды? Не казалось, что кто-то пытается его отравить? Да Понте рассказывал, что у них с Моцартом было немало врагов.
– Да Понте сам был порядочный интриган, поэтому и других в этом подозревал.
– Но, по словам Михаэля О'Келли и Томаса Эттвуда, Моцарт плохо переносил некоторые напитки и кушанья.
– Наше знакомство давно прервалось, хотя случалось, когда Эттвуд нуждался в моей помощи, он мне писал. Несомненно, некоторые кушанья были вредны Вольфгангу но не это явилось причиной его смерти.
– А что же?
– Вольфганг не выдержал бремени забот, и это погубило его. Болезнь свалила его неожиданно.
– Не потому ли он говорил о яде?
И когда Констанца стала отрицать это, Джэсон напомнил ей ее же слова, и в глазах Констанцы появились страх и растерянность. Самое главное для нее, подумал Джэсон, это заполучить место в моцартовском пантеоне, неважно какой ценой.
– Кое-кто утверждал, что он вел распутную жизнь.
– Неправда! Это клевета врагов.
Говорили о том, будто все его позабыли, а он это тяжело переживал.
Если кто его и позабыл, так только знатные вельможи. Но уже задолго до смерти Вольфганга терзала мысль, что кто-то пытается его отравить, кто-то хочет от него избавиться. Он мучился ужасными желудочными коликами.
– Упоминал ли он о каком-нибудь яде? – снова спросил Джэсон.
– Да. Об «аква тоффана».
– Но вы по-прежнему верите в невиновность Сальери?
– Да, хотя многие считали обратное.
– Если они были врагами, то почему Моцарт принял его приглашение?
– Самым большим врагом Вольфганга было одиночество. Он ненавидел оставаться один. Когда я лечилась в Бадене или во время своих поездок, он без конца писал, как он по мне скучает. Уж по одной этой причине он мог пойти на ужин к Сальери. К тому же успех «Волшебной флейты» слишком взволновал его, ему не хотелось сразу отправляться домой; к тому же Сальери славился как большой гурман, и Вольфганга, возможно, это соблазнило. Причин было достаточно. Вам нужно поговорить с Софи. Она была у его постели, когда он умирал. Я ее сейчас позову.
Констанца представила сестру как госпожу Хайбель.
– Оставляю вас одних, мне больно слушать о последних часах Вольфганга. Софи подтвердит вам мои слова, – и Констанца удалилась.
На Софи было скромное темносерое платье, изношенное, но безукоризненно чистое. Ростом она была ниже Алоизии, но повыше Констанцы, с ничем непримечательным морщинистым лицом.
– Кому же из них Моцарт отдавал предпочтение, госпожа Хайбель? Констанце или Алоизии? – спросил Джэсон. – Обе ваши сестры претендуют на его привязанность.
– Констанце. Он всегда восторгался голосом Алоизии, но когда она отказалась выйти за него, он к ней совсем переменился.
– Но ведь вы были ребенком, когда он познакомился с Алоизией. Вам не изменяет память?
– Мне было лет десять-двенадцать, точно не помню. А когда он полюбил Констанцу, я уже была взрослой девушкой. Как я ей завидовала! Я считала ее счастливой, ведь ее полюбил такой прекрасный человек.
– Вам нравился его характер, госпожа Хайбель? Серые глаза Софи засияли и голос дрогнул.
– Вольфганг был добрый, нежный, веселый и очень предан Констанце.
Из трех сестер Софи заслуживает наибольшего доверия, догадался Джэсон.
– Его любовь сквозила в каждом слове, в каждом поступке. Когда Констанца уезжала, он не находил себе места. Никто в мире не мог сравниться с его Станци.
– И она отвечала ему такой же любовью? Софи мгновение колебалась, а затем ответила:
– Да.
– Так почему же ее не было рядом, когда он умирал?
– Это вам сказала Алоизия. Она ее всегда ревновала.
– Но ведь вы-то сидели у его смертного ложа.
– А как же иначе? – воскликнула Софи. – Я любила… – Она залилась краской. – Мы были привязаны друг к другу. Но ведь вас не это интересует.
– Напротив, меня очень интересует ваше отношение к Моцарту, госпожа Хайбель. Часто близкие родственники недолюбливают друг друга.
– Но Вольфганга невозможно было не любить. Его смерть явилась для меня настоящим ударом. Такое никогда не забыть. Я бессильна была ему помочь.
– Но вы сделали все, что могли. Даже Алоизия это признает.
– Не знаю. Я никогда не была в этом уверена. Многое можно было предотвратить.
– Когда вы поняли всю опасность его болезни?
– Спустя две-три недели после премьеры «Волшебной флейты». Я несколько дней не виделась с ним после того, как мы с матушкой побывали по приглашению Вольфганга на спектакле, но я не беспокоилась. Успех «Волшебной флейты» окрылил его. В Вене такого успеха у него еще не было, и он радовался, что скоро всем его бедам придет конец. Он мечтал написать еще одну оперу на либретто Шиканедера. «Волшебная флейта» пришлась по вкусу венской публике, особенно всем понравился Папагено, и Вольфганг сиял. Здоровье его заметно улучшилось. Последние полгода он часто страдал от болей и расстройства желудка, особенно от колик и рвоты. Если он придерживался диеты, то ему становилось лучше, и тогда он считал, что причиной всему утомление. Работа над оперой «Милосердие Тита» не доставляла ему удовольствия. Император, для которого писалась опера, был к ней равнодушен: да и либретто Вольфгангу не нравилось, казалось старомодным. Но успех «Волшебной флейты» все изменил. Теперь его беспокоило лишь одно: заказ на реквием, неизвестно для кого предназначавшийся.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99
 https://sdvk.ru/Sanfayans/Rakovini/nad-mashinkoj/ 

 Peronda Erta